«У нас нет планов по продаже бизнеса на Украине» — Герман Оскарович, не так издавна в прессе прошла информация, что Сбербанк и ВТБ рассматривают вопрос о продаже собственных дочерних структур на Украине. Так ли это?
Как вы оцениваете деятельность своей «дочки» на Украине? — Пока у нас нет никаких планов реализации нашего банка на Украине.
Рассматривать можно любые возможности, но планов нет. Что касается функционирования нашего банка на Украине, то можно сказать, что оно происходило и происходит в экстремальных аспектах.
С учетом этих экстремальных аспект я оцениваю работу нашей команды там как чрезвычайно положительную. Пока по всем показателям, включая качество клиентского обслуживания, результаты деятельности, технологичность, мы входим в лидирующую тройку.
Размер NPL (просроченной задолженности.
— «Известия») у нас процентов на 30 меньше, чем в целом по сектору. В общем функционируем достаточно стабильно.
Естественно, размер операций и баланс резко сократились.
Но всё познается в сравнении — в ситуации, которая сейчас сложилась на Украине, мы чувствуем себя значительно лучше, чем конкуренты.
— Иными словами информация о том, что переговоры уже были, но они ни к чему не привели, не соответствует действительности?
— Я никогда не комментирую, какие были переговоры и на какую тему.
Важны факты. Опять повторю, что у нас нет планов, связанных с продажей украинского бизнеса.
— Украина ввела бессрочный мораторий на погашение российского долга, в том числе это касается и задолженности перед русскими банками.
Сбербанк входил в тройку огромных кредиторов. Как с этим обстоят дела?
Не собираетесь ли сделать меры?
Например, вслед за Минфином РФ подать в Британский суд?
— Мораторий не касается нашего долга — приблизительно $600 млн. Мы его реструктурировали — конвертировали в бонды по достаточно применимой схеме.
И гигантскую часть облигаций продали.
В итоге фактически ничего не утратили. — А что с DenizBank в Турции?
Он не пострадал от мер, которые были приняты против данной страны?
— С ним всё нормально. У нас хорошие результаты по прошлому году, по I кварталу 2016-го. Очень массивная команда.
Кстати, не так издавна прилетел оттуда, у нас проходил captain’s meeting, где собрались все 1,5 тыс. управляющих DenizBank.
Несмотря на то что он попал под европейские и американские санкции, позиции у нас там хорошие, обыденные дела с регулятором. Из-под американских санкций банк удалось вывести, но европейские пока остались, и никак не можем пробить вывод дочерней структуры из-под их. — Шанс есть?
— Это было бы уместно, потому что наказывается реально Турция. Какой в этом смысл?
Наши европейские банки из-под европейских санкций выведены, а турецкий — нет. Достаточно непростая ситуация, но тем паче всё у нас там вполне неплохо.
— Есть ли какие-то новые планы по международной экспансии?
Или ситуация не мотивирует?
— Пока нет.
«Думаю, что ни в этом, ни в следующем году приватизации Сбербанка не будет» — Невзирая на масштабные планы по приватизации госкомпаний, Сбербанк пока в эти планы не вошел. Когда и как может состояться очередной шаг приватизации?
— Это вопрос не ко мне.
Это чисто политический вопрос. Руководство выступило «за», но президент произнес, что пока время не пришло.
Пока я думаю, что ни в этом, ни в следующем году приватизации не будет, а дальше видно будет.
Естественно, нужно учитывать, что пока мы под санкциями, приватизировать нас будет достаточно тяжело. Но в целом мы продажу части толики ЦБ поддерживаем и к этому готовы.
— Иными словами нежели для SPO ждали «окна» на финансовом рынке, то сейчас важнее политические аспекты?
— Обязательно, нужно политическое решение, чтобы начать приватизацию. Пока его нет и оно не просматривается, обсуждать детали и толики не имеет смысла.
«Будем очень тесно кооперироваться с ВЭБом» — Новая команда ВЭБа, где крупная часть выходцев из Сбербанка, подготовила 1-ый вариант стратегии.
А конкретно, планируется огромную часть долга Центробанку перевести в бессрочный субординированный кредит.
Иными словами ЦБ, который является акционером Сбербанка, станет собственного рода квазиакционером ВЭБа. У вас столько общего.
Может, есть какие-либо совместные планы уже?
— У нас, естественно, с ВЭБом особые дела.
В том смысле, что там работают уже более 30 служащих — выходцев из Сбербанка. При всем этом это не самые худшие наши кадры.
Я бы даже произнес, что это фаворитные наши кадры. Обязательно, для Сбербанка было болезненно в такой небольшой период, в течение 2-ух месяцев, потерять такое количество обученных людей.
Для хоть какой организации, вне зависимости от размеров, это было бы болезненно.
И это накладывает отпечаток на нашу работу и наши дела — сохраняются дружеские и проф дела, стараемся их морально поддерживать, потому что там очень много антикризисной работы. Делимся всем, чем можем, — опытом, технологиями.
Там формируется команда.
Идет рядовая работа по расчистке активов, систематизации, постановке базовых действий, IT. Всё, что там происходит, — здоровый и верный процесс. Думаю, что уже через год вы ВЭБ ни снаружи, ни внутренне по валютной отчетности не узнаете.
Это будет на сто процентов прозрачный институт развития. — Это будет непосредственно банк с лицензией ЦБ? — Это будет банк — институт развития.
Сейчас не обсуждается получение лицензии, классический банкинг для ВЭБа не рассматривается.
Новая команда, кстати, ей очень помогал выходец из Сбербанка и управляющий азиатской части McKinsey Денис Бугров, разработала 1-ый проект стратегии, где обобщила мировой опыт банков развития. Всё это будет представлено на наблюдательном совете ВЭБа.
И в зависимости от того решения, которое примут руководство и председатель правительства, эта стратегия будет реализовываться.
— Иными словами информация о том, что банк поделят на коммерческий и «токсичный», далека от действительности? — ВЭБ не будет коммерческим банком.
По законодательству ВЭБ имеет право кредитовать коммерческие проекты только в случае, нежели ни один коммерческий банк не взялся их кредитовать, но они имеют соц или экономическое значение для страны. Предполагается что ВЭБ будет классическим банком развития, который нужен для помощи правительству.
Он будет брать на себя угрозы, которые будут стимулировать приход коммерческих банков в какие-то принципиальные для страны проекты. Но для этого нужно достроить целый ряд компетенций.
— При всем этом функции поддержки внешнеторговой деятельности передадут Российскому экспортному центру, который планируется отделить от ВЭБа? — Для чего же? Это классическая функция банка развития, но повторюсь, что окончательное решение будет за правительством.
— Понимаю, что совсем слухи-слухи, но ходят дискуссии, что на базе ВЭБа и Сбербанка будет создан некий мегабанк. Есть хоть какое-то основание для этих дискуссий?
— Нет ничего общего меж банком развития и коммерческим банком.
Никакого мегабанка создаваться не будет. Нет не только таких планов, ну и дискуссий я таких не слышал.
На сто процентов быть может, что мы, ВТБ и другие банки будем очень тесно кооперироваться с ВЭБом, нежели сегоднящая концепция будет принята. — Каким образом будет осуществляться кооперация?
— Например, есть некоторый принципиальный проект правительства — дороги, железные дороги, аэропорты. Или речь идет о соц государственно-частных проектах.
Мы видим для себя завышенные угрозы, эту часть рисков может абсорбировать на себя ВЭБ за счет собственных инструментов — например, в прямом участии в синдикате с нами, принимая гигантскую долю рисков на себя, чтобы мы могли с коммерческой точки зрения потянуть эти проекты.
Или это могут быть гарантии, поручительство и т. д. Для такового рода кооперации или сотрудничества я вижу большущее поле.
Никакого эксклюзива для Сбербанка тут, естественно, не может быть.
Это могут делать все коммерческие банки в кооперации с ВЭБом.
«Нулевые ставки свидетельствуют о полной стагнации экономики и пока не просматриваются» — Сбербанк снизил ставки по вкладам, в индивидуальности по валютным.
Как вы видите грядущий процесс? Вправду ли, как заявил не так издавна ваш заместитель Александр Морозов, они могут снизиться до сотых процента?
Есть ли шанс, что Сбербанк вообще установит по валютным вкладам отрицательную доходность? — У нас, я надеюсь, что нет.
В европейских странах, в том числе для нашего бизнеса в Европе, это на сто процентов быть может, но исходя из убеждений российской практики таких тенденций не просматривается.
— Но треть вкладов у нас сейчас в валюте, а количество валютных кредитов стремительно снижается…
— Я бы не произнес, что спроса совсем нет. Есть кредиты и в валюте.
Просто мы стали жестко глядеть за тем, чтобы люди не брали на себя валютные угрозы. В этом смысле кредитный валютный портфель сокращается, естественно.
Но вы же понимаете, что у российских компаний было неограниченное количество внешних привлечений, а сейчас международный рынок капитала фактически закрыт для их. Поэтому спрос на валютные кредиты есть.
Но у нас есть весомый запас по валютной ликвидности.
— Иными словами запретительных ставок вы вводить не будете?
— Никогда нельзя предсказывать, что будет, но пока это не просматривается.
Было много пиара, что у нас ставки около нуля, но это не так. Это означает, что в экономике маленький спрос на средства.
Подвести коня к водопою можно, но вынудить его пить нельзя. Можно снизить ставки до нуля, но вынудить компании брать средства нереально.
Когда возникает нулевой спрос, тогда же появляются нулевые ставки привлечения, но пока нам это не грозит. — По кредитам вы тоже снизили ставки, чтобы привлечь клиентов.
Но пока кредитование еще стагнирует. Когда ожидаете роста спроса на кредиты, в том числе со стороны населения?
— Спрос на потребкредитование умеренно восстанавливается.
Нежели поначалу 2015 года раз в день мы получали 20–25 тыс.
заявок на кредиты, то сейчас показатель возрос до 35–40 тыс., иными словами он существенно выше.
Но это всё равно не то, что было в 2014 году. Ужаснее, естественно, дела обстоят в корпоративном секторе.
Есть индикаторы, которые молвят о начале экономического подъема. Это проектное финансирование, инвестиционное кредитование.
Они сейчас фактически не необходимы. — А есть прогнозы по этим продуктам?
— Пока не видно, что спрос на их начнет расти.
Это вопрос касается в принципе глобальных вещей — предсказуемости, инвестиционного климата. «Мы рассматривали для себя проект Почта Банка, но сочли нецелесообразным» — Как оцениваете проект собственного основного конкурента ВТБ — Почта Банк?
Не опасаетесь, что обыграет вас на вашем поле — развитой филиальной сети? — Я не комментирую деяния конкурентов, потому что делать это — не уважать конкурентов, что то же самое, что не уважать клиентов.
— Но считаете их конкурентом?
— Я все банки считаю конкурентами.
Мы для себя рассматривали этот проект, но посчитали нецелесообразным.
Но это ни о чем не говорит. Есть уважаемые конкуренты, они выбирают для себя другой путь.
Кто из нас прав, может показать только время.
«Повышение взносов в АСВ — фактически повышение налогов» — Но с основным конкурентом общественная боль в голове — повышение ставки взносов в Фонд страхования вкладов. Опять на вас ляжет львиная толика и вы будете спонсировать зачистку банковского сектора?
Вы хотя бы участвовали в дискуссиях этого вопроса? — Мы будем обсуждать эту тему обязательно.
Нас никто не спросил. Наутро узнали, что поднимаются ставки.
Это очень плохая для нас и финансово накладная практика.
Можно называть это взносами, но нам фактически объявили о повышении налога.
На фоне заявления президента, что в течение 3-х лет не будут повышаться налоги. Ну и по сути эта болезненная история совершенно несправедлива к нам.
Почему мы должны оплачивать чужое мошенничество и многолетние пробелы в надзоре?
Необходимо отыскивать какие-то остальные пути решения трудности.
Очевидно, что Система страхования вкладов просит важной модернизации, и в этом у нас есть полное понимание с Агентством по страхованию вкладов (АСВ). — Еще одна болезненная тема, в том числе для вашего НПФ Сбербанка, — новая пенсионная реформа.
Ваше отношение к тому, что накопительный компонент планируется перевести в страховую часть, а скопления сделать добровольно-обязательными?
— Я плохо к этому отношусь.
Я был человеком, который в свое время пробивал и вводил накопительную систему. Мы перебирали все варианты относительно вероятных добровольных систем, но они, к огорчению, нигде в мире не показали себя.
Они могут быть стимулирующими со стороны страны, могут быть доп, но не основными.
Мы понимаем, что при всех сценариях толика социальной помощи в бюджете будет расти, но при ухудшающейся демографии мы не сможем удерживать уровень ставки замещения, иными словами соотношение средней пенсии и средней зарплаты, которая есть на данный момент. Она будет падать, и это большая неувязка.
Нужно отыскивать решение, но в аспектах падающего тренда в экономике наращивать эту ставку, а она берется с чрезвычайно чувствительного ФОТа, будет очень болезненно. Когда мы снизили ЕСН с 36% до 26%, то это дало колоссальный результат.
И сейчас идти назад контрпродуктивно.
«Сбербанк не участвует не будет участвовать в санации банков» — Почему Сбербанк не участвует в санации других банков?
Неинтересна эта форма деятельности? — Для нас неинтересна.
— Не будете? — Нет.
Нам никто не нужен. Мы самодостаточны.
Нам есть чем заняться внутри банка. Нужно наращивать свою эффективность, инновационность, много еще чего же же. — Будет ли изменяться стратегия банка в связи с этим?
— В прошедшем году мы уже поменяли ее, сделав чрезвычайно амбициозной, на грани осуществимости. Это вызывало большие споры среди наших директоров, акционеров.
Но мы убедили всех, что такой уровень амбиций в данной ситуации чрезвычайно нужен. Что нам нужно чрезвычайно быстро наращивать свою эффективность в связи с кризисом в стране и в связи с тем, что нашими конкурентами всё больше стают хайтековские компании.
Нежели мы эту трансформацию не успеем сделать, то в перспективы мы мертвы.
— Но с господдержкой же легче осуществлять амбициозную стратегию? — Господдержка тут не помогает.
Эта ситуация будет накапливаться, накапливаться, а позднее она свалится. Может, мы так сможем продержаться 5–7 лет, а позднее нагнать это будет нереально.
Сбербанк на данный момент пошел в очень серьезную трансформацию, хотя, казалось, что после рывка, который мы сделали, на данный момент можно дух перевести.
Но оказалось, что нет.
Нежели мы сейчас не сделаем рывка, еще более принципиального, то мы будем неконкурентоспособны.
Новая госпрограмма подразумевает новейшую технологическую платформу а конкретно.
Это мировой прецедент.
Нет ни 1-го банка нашего размера, который бы без помощи остальных выстроил аналогичную по качеству платформу.
Есть хайтек-компании, которые так делают, но нет ни 1-го банка.
Мы взяли самую продвинутую платформу, но как она масштабируема — большой вопрос. Это большие угрозы, но мы на их идем, потому что нежели мы с данной задачей справимся, то качество банка будет совершенно иным.
От нынешнего банка не остается практически ничего.
Но это просит не только конфигурации платформы, ну и конфигурации всей нашей культуры, конфигурации всей нашей структуры, это переход, как мы его назвали, в Сберgile.
К концу 2018 года мы должны сделать все главные элементы платформы, поначалу 2018-го смогу сказать, справляемся мы или нет. Пока шансы хорошие.
«Банкинг обменяется драматически.
Карта будет не нужна» — Похожая трансформация просит колоссальных расходов. Сколько планируется на это потратить?
— Она просит поначалу колоссальных человеческих мощностей. Слава Богу, что мы семь лет назад сделали Сбертех.
Сейчас это порядка 7 тыс. программистов, мы сейчас 80% программных продуктов делаем для себя сами.
Планируем перейти на то, чтобы на 100 процентов самим делать для себя технологии. Задача финансово накладная и тяжелая, но дает большой валютный выход.
Мы на данный момент платим сотки миллионов баксов за весь софт, лицензии. Всё это уйдет в прошедшее.
Весь софт будет наш, платформа наша, и мы никому ничего за это платить не будем.
— Фронт-офис, с модернизации которого вы и начинали, когда пришли в Сбербанк, совсем уйдет в прошедшее?
— Фактически.
Эта трансформация, которая резко уменьшит потребность в физических отделениях.
Там будут сохраняться в основном функции — advisory (консультативные. — «Известия») и наличного обслуживания.
— По телефону консультировать нельзя?
— Можно.
И технологии разрешают это сделать. Ты нажимаешь на кнопку, и оператор, которого еще можешь и выбрать, дает тебе советы в формате видеоконференции.
Но какое-то количество отделений остается.
Ранее времени есть люди, которым принципиально прийти в отделение со сберкнижкой, пообщаться. — И много таких, которые ходят со сберкнижкой?
— В прошедшем году было 700 млн визитов. Мы было отменили сберкнижку и получили за месяц такое количество нареканий, что напечатали, вернули и опять начали выдавать.
Мы должны следовать за клиентом. Нежели клиент хочет сберкнижку — пожалуйста.
— Технологии — непревзойденно, но пока клиенты жалуются, что испытывают трудности с обслуживанием на данный момент имеющихся карт — чтобы провести значимые операции с картой, нужно идти в отделение, которое эту карту выдало.
О каких разработках речь, нежели даже нет единой системы?
— У нас внедрена Единая платформа, и мы ввели технологии, позволяющие обращаться в хоть какое отделение, но есть трудности с резко возросшим уровнем мошенничества.
Основная неувязка здесь — неувязка идентификации. Когда вы приходите в то отделение, где вас знают, — это одно.
Когда вы приезжаете в город Владимир или на Сахалин, вас там никогда не видели в глаза. Этим стали пользоваться мошенники.
Поэтому мы должны вводить ограничения, но это временная история. У нас сейчас рассматривается целый ряд подходов к вопросам сохранности.
Например, такие как voice recognition (идентификация по голосу), image recognition (идентификация по наружности). Эти решения, которые могут довести точность идентификации (аутентификации) до 99,9%, находятся в высокой степени готовности.
Надеюсь, что в течение 2–3 лет сможем их ввести.
Это не только защита от мошенничества, ну и удобство. Не нужно никуда ездить, не нужно документов, чтобы мы идентифицировали ваш голос для совершения хоть какой операции.
В нашей новой платформе «18+» заложен функционал идентификации клиентов по ладошки.
Мы сейчас всё больше и больше банкоматов закупаем с биометрией.
Соответственно, как таковая карта, основная задача которой состоит в идентификации, уходит в прошедшее.
После внедрения платформы «18+», а она планируется к 2018 году, необходимость в карте отпадет.
Банкинг обменяется драматически.
— Но за рубежом карта всё равно будет нужна?
— За рубежом будет сложнее. Описанные мною технологии не будут работать.
Только в нашей сети. Я думаю, что умеренно и там будут уходить карты, но это не перспектива ближайших 5 лет.
«Нам нужно фактически поменять все сферы нашей деятельности» — Не планируете ли вы активно участвовать в работе Центра стратегических разработок (ЦСР), к которому имеете непосредственное отношение, после того как туда пришел Алексей Кудрин?
И планируете ли усилить работу в Экономическом совете при президенте, рабочую группу которого он возглавил?
— Да, естественно.
Меня включили в состав рабочей группы. Был разговор с Алексеем, и я произнес, что готов помогать ему во всем.
— Дискуссии обещают быть жаркими. Есть информация, что силы в совете разделились на сторонников немедленной эмиссии средств и длительных структурных реформ.
— Я уже произнес, что у нас неувязка не со стороны денежного предложения, а со стороны спроса.
У нас нет трудности недочета ликвидности, у нас неувязка в инвестклимате и нежелании инвестировать.
Все источники экономического роста в преодолении ограничения спроса. Вряд ли в ближайшие годы получится сделать это за счет роста доходов.
Бюджет в силу недочета разумеется уже не будет стимулирующим, как это было раньше.
Полное заблуждение целого ряда людей, которые не очень соображают, как работает экономика, состоит в том, что можно опять — а тут можно вспомнить 1990-е годы — испытать влиять на экономику за счет эмиссии.
Не считая инфляции, мы ничего не получим. Почему-то эти люди решили, что для нас законы экономики сделают исключение.
Нежели кто-то может договориться с ней на эту тему, то непревзойденно, но пока это никому не удавалось. Достаточно посмотреть на последний опыт в данной сфере — пример Бразилии.
Они ровно этим и занимались последние годы — при инфляции 6–7% раздавали через банк развития дешевые кредиты под 3% годовых, в итоге раздали $330 млрд и вместо роста получили спад и политический кризис.
Это не то, чем нужно заниматься. Это уход от тех заморочек, которые назрели и перезрели в экономике.
И это способ ничего не делать. Давайте напечатаем средства — и всё будет непревзойденно.
Волшебное лекарство, которое вылечит всех. Но мы же не дети, чтобы в это верить.
— Что нужно делать, чтобы оживить экономику?
— Нам нужно фактически поменять все сферы нашей деятельности. Все наши институты, имеющиеся в развитых странах, на данный момент находятся у нас как институты, но во многом носят имитационный характер.
К примеру, основной институт рыночной экономики — институт личной принадлежности у нас есть, но он нормально не работает, не защищен.
Владея хоть какой личной собственностью, вы можете в один момент ее лишиться, нежели ей заинтересовались конкуренты или еще кто-то. Это всё просит грозного конфигурации и укрепления.
Это в состоянии сделать только один субъект — руководство, но в сегодняшнем его состоянии даже при большом желании сделать это будет тяжело.
Для подобного рода широкомасштабных реформ, нужно сделать эффективную систему управления, которая может быть результативной. «Я вижу не довольно новаций, которые нельзя применить на госслужбе» — Какие из управленческих новаций, которые вы собираетесь применять в Сбербанке, применимы для госуправления?
Как идет процесс по консультированию правительства в этом смысле?
— Я вижу не довольно новаций, которые нельзя применить на госслужбе. У меня есть опыт работы и там, и там.
Когда мне молвят, что решение не нехорошее, но его нельзя применить на госслужбе, я говорю, что 16 лет провел на госслужбе. Мне, пожалуйста, не рассказывайте, я всё не по рассказам знаю.
Это на сто процентов универсальная история, имеющая, правда, свою специфику.
Естественно, международный опыт показывает, что госслужба не является драйвером инноваций. Им является личный сектор.
Но расскажу вам историю, которая стала шоком для меня и которую уже пересказал всем своим товарищам в правительстве.
Когда не так издавна мы были в Силиконовой равнине в компании, которая является одним из огромных консультантов по Agile, то узрели поразительных людей. Обычно там ребята ходят в потертых джинсах и ботинках, а там вдруг оказались солидные и в возрасте люди в очках, костюмах.
Я спросил, кто это, и мне ответили, что это чиновники из правительства Норвегии.
Изучают Agile.
Я был в шоке. Оказалось, что там были и другие правительства — Великобритании, Новой Зеландии, два министерства США.
Нежели эти правительства изучают Agile и начинают внедрять Agile, а у нас еще предшествующая генерация технологий только быть может начнет внедряться, то для нас это реально очень большой вызов. — Может, тогда сейчас как раз есть шанс перескочить слету на другой уровень?
— Перескочить нереально.
У нас опыт на эту тему большой. Когда мы делали 15 ЦСКО (центр сопровождения клиентских операций), то непревзойденно соображали, что в лучшем случае остается 5. А это строения, оборудование, люди.
Я понимал, что создается это на три года, позднее придется умеренно ликвидировать. Было очень жалко, я пробовал обойти хоть какими способами, со всеми консультантами говорил, но всё равно оказалось нереально.
Я на данный момент понимаю, что расходов промежуточного шага избежать было нереально.
Меж Сбербанком 2010 года и 2016 года – большая дистанция.
Перепрыгнуть ее в один прыжок было нельзя.
В госуправлении всё ровно так — не имея стройной менеджерской системы, приготовленных людей и культуры, в систему Agile войти нереально. — Непосредственно из-за отсутствия системы управления у нас такие трудности с расходованием бюджета — сначала средства мучительно ищут, находят, а позднее Счетная палата констатирует, что они не израсходованы и возвращены в бюджет?
— Это прямое следствие.
Бюджет — один из видов ресурсов.
Как можно непревзойденно воплотить проект и инвестировать средства, когда нет отлаженной системы управления проектами?
Уже с шага выбора целеполагания, самых болевых точек для инвестирования начинаются трудности. Все стадии проектного управления нацелены на награды 3-х частей.
Как мы говорим, качество, график, бюджет.
С определенным качеством в определенные сроки и при строго определенном бюджете окончить строительство объекта, создание программного продукта, строительство больницы или проведение реформы.
Чтобы такой системой управлять, нужно большущее искусство, а чтобы перейти в Agile, нужно другое мышление.